Фёдор Михайлович Достоевский, чье 205-летие мы сегодня отмечаем, замечателен и велик со всех сторон. В том числе и с такой: по его творчеству и биографии можно изучать политическую жизнь России и мира в XIX веке, находя в ней занятные параллели. Поскольку сам он в этой жизни принимал активное участие.

ИА Регнум

Всем же известно, что в 1849 году Достоевского чуть не расстреляли по так называемому делу петрашевцев. Конкретно ему вменялось в вину публичное чтение «Письма Белинского Гоголю» — формально критического отзыва о книге «Выбранные места из переписки с друзьями».

Однако надо понимать, что Виссарион Белинский был не только и даже не столько литературным критиком, сколько в первую очередь леворадикальным оппозиционером, проповедовавшим революционный социализм и часто использовавшим в своих письмах слово «расейский» в негативно-пренебрежительном ключе.

«Расейская действительность гнусна», — так он писал Василию Боткину, брату знаменитого врача, в 1841 году. А в том самом злополучном письме (из-за границы, что характерно) Николаю Гоголю называл Россию страной, где «нет даже и полицейского порядка».

Естественно, текст этот власти Российской империи за призывы к свержению существующего строя (которые там тоже содержались) запретили. И Фёдора Михайловича, подпавшего под тлетворное влияние вредоносных идей, ждал суровый приговор.

Однако последующие события — инсценировка казни, смягчение приговора и каторга — заставили Достоевского многое переосмыслить, отказаться от социалистических взглядов и принять концепцию почвенничества. Подобных Белинскому оппозиционеров же он впоследствии емко охарактеризует в письме Н. Е. Грищенко от 28 февраля 1878 года:

«Есть много старых, уже седых либералов, никогда не любивших Россию, даже ненавидевших ее за ее «варварство», и убежденных в душе, что они любят и Россию, и народ. Всё это люди отвлеченные, из тех, у которых всё образование и европейничанье состоит в том, чтоб «ужасно любить человечество», но лишь вообще».

Насколько в конечном счете благотворно столь, казалось бы, травмирующий опыт сказался на становлении Достоевского как автора и мыслителя, хорошо видно в «Записках из мертвого дома», где политическое измерение практически выведено за скобки. Личное политическое дело научило его смотреть сквозь политику — на человека.

Самое же общепризнанно «политизированное» свое произведение — роман «Бесы» — Фёдор Михайлович писал по следам нечаевского дела — судебного процесса не просто громкого, а в принципе уникального в своем роде, широко освещавшегося в прессе, что на тот момент было неслыханным прецедентом.

Сергей Нечаев был организатором тайного общества с говорящим названием «Народная расправа» — чего-то среднего между тоталитарной сектой и террористической организацией. При этом сам он позиционировал себя как представителя некоего «Всемирного революционного союза», на деле вымышленного.

Поводом для возбуждения дела послужило жестокое убийство студента Иванова — члена общества, который позволил себе в методах и идеях Нечаева (которых тот в свою очередь понахватался у Михаила Бакунина) сомневаться. За что его показательно убили — как бы и для острастки, и ради сплочения коллектива.

То есть в романе «Бесы» Достоевский осветил наиболее, как бы сейчас сказали, хайповую тему своего времени. Но, понятно, не стал ее банально иллюстрировать, а заглянул, как он это умел, вглубь — в попытке разобраться, откуда вообще такие чудовища, как Сергей Нечаев, вылезают.

Интересно, что изначально Достоевский планировал чисто фантазию по мотивам газетных заметок, и его Пётр Верховенский, прототипом которого и был Нечаев, вырисовывался в воображении писателя как «лицо комическое». Тогда как о реальных участниках процесса он отзывался так: «По-моему, эти жалкие уродства не стоят литературы».

Но по мере того, как в ходе разбирательств всплывали новые леденящие душу подробности и становился понятен истинный масштаб феномена, Верховенский обретал всё более зловещие черты, а роман, соответственно, — глубину, превращаясь в ультимативное исследование болезни, вызывающей подобные явления.

Благодаря чему мы сегодня, читая новости об очередных новых нечаевых и их злодеяниях, происходящих и у нас, и за рубежом (тот же Чарльз Мэнсон — чем не американский Нечаев?), можем ужасаться, но не удивляться: вот же, Фёдор Михайлович 150 лет назад уже всё это подробно для нас разобрал.

Еще одно громкое политическое дело, которым Достоевский вдохновлялся, — это дело долгушинцев, тоже революционеров, но уже не таких отмороженных, как нечаевцы. Поэтому и отображены они в романе «Подросток» в совсем ином — сочувственном и несколько приукрашенном — ключе.

Александр Долгушин, собственно, был одним из нечаевцев, но его оправдали и отпустили. Тогда он собрал собственный молодежный кружок для занятий пропагандой в народе и склонения крестьян к восстанию. Однако вместе с тем мировоззрение свое долгушинцы основывали на евангельском идеале. Чем Достоевского и зацепили.

Тут, впрочем, надо понимать, что как Верховенский не равен Нечаеву (пусть и в какой-то мере с него списан), так и дергачевцы из «Подростка» не равны долгушинцам. В частности, у Достоевского никто крестьян к бунту не призывает. Вместо этого они предпочитают дискутировать, озвучивая противоречивые суждения.

Взять персонажа, именуемого Крафт, который «вывел, что русский народ есть народ второстепенный», и, осознав, что сам является частью русского народа, покончил с собой. Яркая иллюстрация того, к чему приводят завиральные теории.

Тем не менее Достоевский в «Подростке» приходит к тому, что всё же далеко не все политические радикалы — бесы. Некоторые бывают просто заблудшими идеалистами, которые ищут братства и смысла, иногда даже находя последний в правильном вроде бы месте — в Евангелии. Но неправильными путями.

Вскоре после издания «Подростка» Достоевский окончательно оформился в крупного «политического блогера», став вести моножурнал (сейчас это как раз и называется блогом) «Дневник писателя». В котором регулярно высказывался по насущным инфоповодам. И многие из этих высказываний актуальны поныне, что несколько даже пугает.

Вот, скажем, что Достоевский писал в 1877 году по поводу только что начавшейся Русско-турецкой войны: «Все чувствуют, что началось что-то окончательное, что наступает какой-то конец чего-то прежнего, долгого, длинного прежнего и делается шаг к чему-то совсем уже новому», — как будто совсем недавно написано.

Или: «Нас замечательно не любит Европа и никогда не любила; никогда не считала она нас за своих, за европейцев, а всегда лишь за досадных пришельцев». С пояснением: «Их смущает теперь и страшит в образе России скорее нечто правдивое, нечто слишком уж бескорыстное, честное, гнушающееся и захватом, и взяткой».

В самом деле, куда ни ткни наугад — наткнешься на предельно доходчивое объяснение чему угодно, что сегодня в политике происходит. Совершенно непонятно, как это работает, но это так: можно ничего о современном мире нигде не читать, а читать только Достоевского — и всё равно понимать суть текущих событий.

Потому что величие — это приобщение к вечности, а вечность — она единая и постоянная, и оттуда всё видно как на ладони.