Выстрелы в Киеве: как одно покушение перевернуло историю страны
14 сентября (1-е по старому стилю) 1911 года, зал Киевского оперного театра. В этот вечер на сцене — опера Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». За представлением из лож наблюдают прибывшие в город император Николай II, царская семья, свита и премьер-министр Пётр Столыпин.
Антракт между последними действиями. Время позднее — около 22:30. Столыпин спускается в партер и подходит к барьеру оркестровой ямы, где заводит разговор с министром двора Фредериксом. К беседующим подходит молодой человек во фраке. В толпе зрителей он почти незаметен. Внезапно шум перекрывает звук двух пистолетных выстрелов.
Стрелявшего скручивают, но он как будто и не пытается бежать или сопротивляться. Раненного в грудь Столыпина, поддерживая, доводят до ближайшего сиденья. Премьер оборачивается к императорской ложе, крестит ее — и проговорив «Счастлив умереть за царя» (словно сравнив себя с Иваном Сусаниным, напишет позже пресса), теряет сознание.
Так очевидцы описывали событие, которое изменило историю России.
На Петра Столыпина, обуздавшего «великие потрясения» и одновременно начавшего радикальные реформы, в 1905–1907 годах было совершено десять покушений. В 1911-м, когда революция и террор казались делом прошлого, случилось последнее нападение. Оно стало роковым и одновременно самым загадочным.
Столыпин мог выжить. Главу правительства экстренно доставили в клинику, под наблюдение профессора хирургии Киевского университета Николая Волковича (чьи дарования ценились при всех властях — в конце жизни Волковича избрали действительным членом АН УССР).
Врачи сообщали, что первое ранение было неопасным — пуля задела руку. Но вторая рана внушала опасения. Убийца целился в грудь премьера, пуля попала в крест ордена святого Владимира и изменила траекторию, пробив грудную клетку, плевру, грудобрюшную преграду и печень. Но раненый оставался жив.
Через два дня после покушения во Владимирском соборе Киева при огромном скоплении народа состоялся молебен о здравии. Многие плакали, писали газеты.
В это время покушавшийся, которого сразу из оперы доставили в одиночку крепости «Косой капонир», начал давать показания. Личность была установлена сразу: Дмитрий Богров, 24 лет, киевский мещанин, сын известного в городе присяжного поверенного и домовладельца Григория Богрова.
Основная версия была примерно такой: во время революции 1905–1907 годов Богров сочувствовал анархистам, «был близок к эсерам» и более того — входил в некий революционный совет студенческих представителей. Товарищи заподозрили Богрова в работе на охранное отделение. Свою непричастность к провокаторству он должен был доказать «делом».
Богров «раскололся» показательно быстро — на одном из первых допросов сообщил, что к покушению его готовил куратор от революционеров с партийным псевдонимом Стёпа: «Стёпа» заявил мне, что реабилитировать себя я могу только одним способом, а именно — путем совершения какого-либо террористического акта».
Следствие по делу государственной важности шло с быстротой, которая многим казалась подозрительной.
Тем временем состояние Столыпина стремительно ухудшалось. Вечером 17 сентября врачи констатировали кризис. 18 сентября в 22:12 премьер-министр Российской империи умер.
Николай II, который тогда находился в Чернигове, при первой же возможности приехал в Киев. «Государь вернулся рано утром и прямо с парохода поехал в больницу, — вспоминала старшая дочь Столыпина, Мария. — Он преклонил колена перед телом своего верного слуги, долго молился, и присутствующие слыхали, как он много раз повторил слово: «Прости».
22 сентября состоялись похороны, во время которых исполнили последнюю волю. Вскрытое завещание Столыпина начиналось с фразы: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют» — премьер был уверен, что смерть будет насильственной. Похоронили Столыпина в Киево-Печерской лавре.
А всего через три дня, 25 сентября, в форте на Лысой горе был повешен Дмитрий Богров, согласно приговору военно-окружного суда.
«Без санкции»
Убийство Столыпина, за которым, казалось бы, стояла одна из революционных партий (скорее всего, эсеры) — для самих радикалов, как в подполье, так и в эмиграции, оказалось неожиданным.
В Государственном архиве России хранится письмо, которое один из «релокантов» отправил из Парижа товарищам в иркутскую ссылку.
Он писал, что эсеры через восемь дней после теракта официально заявили, «что Богров действовал без санкции какой-либо партийной с. р. организации».
В боевой организации его своим не признали, и он проходил как террорист-одиночка.
Если эсеры, возможно, и рассчитывали на раскачку ситуации после совершённого чужими руками убийства, то лидер большевиков отнесся к произошедшему крайне сдержанно.
Владимир Ленин, который тогда жил в парижском пригороде Лонжюмо, написал статью, начинавшуюся словами: «Умерщвление обер-вешателя Столыпина совпало с тем моментом, когда целый ряд признаков стал свидетельствовать об окончании первой полосы в истории русской контрреволюции». На революцию после убийства премьера Ленин не рассчитывал.
Действующие лица и исполнитель
Полиция и охранное отделение тщательно искали мужчину и женщину, якобы прибывших в Киев на моторной лодке и готовивших убийство премьера. Для того чтобы их вычислить и задержать, осведомителю охранного отделения, разрабатывавшему этот сюжет, даже выписали специальный билет-пропуск на оперный спектакль.
Ответственным за операцию был начальник Киевского охранного отделения Николай Кулябко с согласия трех высших силовиков: командира отдельного корпуса жандармов, товарища (заместителя) министра внутренних дел Павла Курлова, начальника императорской охраны Александра Спиридовича и вице-директора департамента полиции Митрофана Веригина. Выглядит как серьезная — хотя и, увы, неудачная операция МВД, если бы не «но».
Внедренным агентом охранного отделения был сам Дмитрий Богров.
Именно этим и объясняется то, как убийца прошел в оперу с браунингом и как его пропустила охрана императора и премьер-министра.
Богров действительно в 1905-м был связан с эсерами, но «потерял связь с партией» и с 1906 г. был осведомителем охранного отделения с псевдонимом Аленский. Благодаря ему были выявлены многие участники — деятели подполья.
В процессе оперативной работы он проходил всевозможные проверки. При этом в письме брату в декабре 1910 года Богров утверждал: «Я стал отчаянным неврастеником… В общем же всё мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное».
Есть соблазн списать работу с таким агентом на полицейскую халатность. Но меры предосторожности в канун визита царя и Столыпина были приняты весьма серьезные. В Киеве провели более 300 обысков, выдворили подозрительных лиц, по пути следования императора регулярно проверялись подвалы и чердаки, все квартиры с окнами, выходящими на улицы.
Генерал-губернатор Фёдор Трепов издал постановление: «Выбегать навстречу царскому экипажу, бросать цветы и подавать прошения при проезде по улицам воспрещается».
Билеты не выдавали неблагонадежным — даже если те были осведомителями охранки. Богров был признан благонадежным.
«Бездействие и превышение»
Странная история «агента Аленского» и его кураторов в охранке стала предметом следствия. Расследование возглавлял бывший директор департамента полиции, а в 1911 году сенатор Максимилиан Трусевич, один из создателей системы политического сыска в империи. Работу на месте и предварительное следствие взял на себя знаток уголовного права сенатор Николай Шульгин. Группа Шульгина перепроверила данные свидетелей, взяла показания у чинов департамента полиции и охранного отделения.
В числе подозреваемых оказались: товарищ министра внутренних дел Курлов, вице-директор полицейского департамента Веригин, заведующий дворцовой охраной полковник Спиридович и начальник Киевского охранного отделения Кулябко.
Следователи не рассматривали версию политической подоплеки дела или неприязни высших силовиков к Столыпину. В докладе Трусевича и Шульгина были упомянуты «бездействие власти» и «превышение власти».
В начале 1912 года результаты работы комиссии Трусевича, 24 тома следственных материалов, были переданы в Государственный совет.
Кулябко был отстранен от должности. Веригин (который уверял, что не знал о решении Кулябко допустить Богрова в оперу) ушел в отставку и потерял звание камер-юнкера.
В отношении самых высокопоставленные фигурантов, Курлова и Спиридовича, сенатское следствие тоже нашло основания для подозрений в бездействии и непринятии должных мер охраны. Но до разбирательства не дошло.
Но в 1913 году император Николай II распорядился прекратить дело с формулировкой:
«Отставного подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и статском советнике Веригине, а также о (действующем) полковнике Спиридовиче прекратить без всяких для них последствий».
Кому выгодно?
Это «заминание» дела дало повод для спекуляций о том, что император был заинтересован в устранении Столыпина как слишком сильной фигуры, «заслонявшей» царя. Но у Николая II и после 1905 года было достаточно полномочий, чтобы снять с поста сколь угодно сильного премьера, как в 1906-м это произошло с Сергеем Витте. Тем не менее, несмотря на давление некоторых придворных кругов, царь не отправил Столыпина в отставку — и скорбел о гибели главы правительства.
Другие версии вращались вокруг «полицейского заговора». Утверждалось, что Столыпин был в контрах с руководством МВД. Когда сам Пётр Аркадьевич возглавлял министерство, инициированные им перемены вызвали недовольство полицейского генералитета.
Претензии у Столыпина были и к работе охранного отделения МВД — особенно к вербовке агентов-провокаторов. Есть легенда (возникшая, правда, поздно, в мемуарах 1930-х), что Столыпин якобы сказал незадолго до гибели: «Меня убьют, и убьют члены охраны».
В этой версии царь был вынужден «замять дело», понимая: если всплывет то, что нити «полицейского заговора» ведут на верхи МВД, то это вызовет новый социальный взрыв. Но это тоже одна из конспирологических теорий, не получивших прямого подтверждения.
Как бы то ни было, смерть Столыпина стала губительной для империи. Началась «министерская чехарда», думцы обвиняли царский двор в слишком тесных связях с «окружением Григория Распутина», ни о каких последовательных реформах уже речи не шло. Система разбалансировалась, и Первая мировая война лишь стала дополнительным фактором, приведшим империю к катастрофе.
