Евгений Филонов всю свою жизнь отдал родной школе в селе Серпейск Калужской области. Сначала работал учителем, а в 1991 году в возрасте 25 лет стал директором. В неспокойные 90-е он сумел спасти школу от закрытия и со временем сделал ее лучшей в районе.

ИА Регнум

В 2023 году в возрасте 57 лет вслед за сыном Вячеславом ушел на СВО. В мае 2024 года при выполнении боевого задания сын погиб. Сам Евгений Николаевич был тяжело ранен. Его комиссовали, и он снова вернулся в родную школу. Позднее президент Владимир Путин лично вручил Филонову награду на всероссийской муниципальной премии «Служение».

В интервью главному редактору ИА Регнум Евгений Филонов откровенно рассказал о наиболее трагических моментах на СВО и поделился, чем смог заполнить пустоту из-за гибели сына.

300 лет стажа в школе

— Евгений Николаевич, вы проработали в школе 30 лет и когда-то даже стали самым молодым директором в районе…

— В 25 лет. В 1991 году я закончил институт и меня сразу назначили директором школы.

— А почему вас сразу назначили?

— Я из учительской династии и стремился в школе остаться. Точнее, сперва не хотел. Потом в армию попал. Ушел сразу после школы. Служил в военной школе младших специалистов. И там понял, что моя дальнейшая жизнь будет связана только со школой. Нравится мне эта работа. После армии поступил в Московский пединститут. Через два года место в школе освободилось, и я пришел.

— А у вас кто работал в школе? Мама?

— Мама, отец, бабушка, сестра и даже три дяди. Если всех вместе взять, то под 300 лет насчитывается общий стаж нашей династии.

— Я просто представляю, как вы в семь лет пришли в 1-й класс, а у вас там вся семья работает. Всё равно, что к себе домой приходишь.

— Да. Я в школе был как сын полка. Это сейчас детей опекают. А тогда как? Мама уходила на работу, я в шесть-семь лет уже сам делал уборку, потом в школу приходил. К маме на урок зайду. К отцу пойду. Посижу со старшеклассниками. Дадут листок бумаги, и всё. Я там был свой человек. Вырос в этой атмосфере.

— А что мама с папой преподавали?

— Мама была историком. Потом работала замдиректора по воспитательной работе как организатор. Одно время даже директором была. Отец по образованию инженер-механик, но связал свою жизнь со школой. Он был мастером производственного обучения — трактористов готовил.

— Это практически как урок труда?

— Ну да. Был предмет «труд», но нас готовили как механизаторов. То есть мы в 9–10-х классах оканчивали школу, уже имея права тракториста.

— Вы любили этот урок труда?

— Изумительно. Он обязательно нужен. Я сам потом в 1985 году поступил на новый инженерно-педагогический факультет. Там готовили учителей-инженеров с уклоном в преподавание труда.

— А что это дает ученику?

— Навыки для повседневной жизни, чтобы он умел пилить, строгать, прикрутить, разобрать, собрать. Простой шкаф сделать или выстрогать что-то. И для ребят, и для девчат это очень важно.

— Многие родители сейчас не хотят, чтобы их дети таким занимались.

— Это плохо. Потом получаются люди, которые ничего не могут делать. А когда советское образование было, занятия 1 сентября начинались, а потом мы на месяц-полтора уходили работать. Помогали колхозам. Картошку убирали, свеклу. И учиться успевали. И в вузы поступали, и знания хорошие были.

Трудовое обучение было в обязательном порядке. То есть по окончании основного обучения мы обязаны были пройти трудовую летнюю практику в школе. Это было с 7-го по 10-й класс. Месяц — это лагерь труда и отдыха.

— К чему этот урок труда приучает ребенка, помимо того, что он что-то может починить своими руками?

— Коллективизм. Мне покойный отец всегда говорил, что лучший воспитатель — это труд. А когда все вместе — это еще взаимовыручка и взаимопонимание. «Чем шататься по улицам, будешь вместе со мной работать», — говорил он. Я приучен с детства к этому и благодарен ему за это. А то многих моих товарищей, которые были вольны в своих действиях (бегали везде и мотоциклы покупали), уже нет.

— А почему?

— Соблазнов много. А труд дисциплинирует. И потом у тебя уже вырабатывается такое ощущение, что если ты что-то не делаешь, то у тебя на душе что-то не то. Как бы себе говоришь: «Надо поработать». Лентяйство это уже тяготит.

— Это делает существование бессмысленным?

— Ну да. просто времяпрепровождение. Ну отдохнул ты чуть-чуть: книгу почитал или телевизор посмотрел. Но всё равно хочется что-то поделать. Интересно это. А если у тебя еще свой частный дом, то это огород и сад. У нас хозяйство раньше было. И коров держали, и поросят. При Советском Союзе в магазинах такого разнообразия не было, поэтому сами себя обеспечивали. А потом лихие 90-е начались. Зарплату не платили, а кушать надо было. И двоих детей надо было кормить.

— А вы в 1991 году пришли в школу?

— Нет. Пришел в 1987 году учителем. Преподавал физкультуру и информатику, а где-то через год уже по своей специальности. Учитель Василий Семёнович Баев, царство ему небесное, ушел на пенсию, и я потом уже стал работать учителем труда и мастером производственного обучения. Вместе с отцом готовили ребят-трактористов. В 1991 году меня заметили. Даже в партию вызывали и предлагали возглавить комсомольскую организацию района.

— Вы согласились?

— Тут уже развал Союза начался. Сразу всё рухнуло. Но директором меня назначили.

— Вы не были удивлены, что вы такой молодой и сразу директор?

— Нет. Ты же в жизни всегда ставишь для себя цель. «Почему не я? Я должен к чему-то стремиться».

— Это была районная школа?

— Сельская.

«Труд, труд и еще раз труд»

— Как она эти лихие 90-е прошла?

— Завершился Советский Союз. Пионерская и комсомольская организации отошли. Свобода. Делай что хочешь. Встал вопрос, что надо всё равно ребят чем-то занять. И мы пошли по пути взаимодействия с лесхозом. Создали школьное лесничество. Нам и лесхоз помогал, и местная администрация. Стремились организовать досуг детей.

— А что это было за лесничество?

— Ребята работали. Саженцы сажали, на уборку леса ходили. Денежки они за это получали. Проводили с ними занятия по лесному хозяйству. Это был как лагерь труда и отдыха с круглосуточным пребыванием. В момент, когда в 90-е всё рухнуло, мы брали на себя ответственность. Конечно, было тяжеловато, если сейчас на это смотреть. Но мы же молодые были. У нас коллектив в основном сложился из выпускников нашей школы. Нам тогда по 30 лет было. Вместе учились, знали друг друга. Всё равно смотрели на перспективу.

— То есть молодость компенсировала развал страны?

— Конечно.

— А ученикам вы как-то объясняли, что со страной происходит?

— Объясняли. У них уже свои понятия были: «Зачем учиться? В торговлю пойдем, и всё наладится». А мы их переубеждали. Правда, в 1996 году я ушел из школы. Мы с супругой вместе в школе работали, но кормить-то детей надо было?

— И куда же вы пошли?

— Сначала в лесхозе устроился на работу, потом — на вольные хлеба. Взял топор и начал рубить срубы.

— Получалось?

— Конечно. Отец с детства научил.

— Вы как раз говорили, что отец вас с детства вовлекал в труд. А что вы делали?

— С 12 лет начали строить дом с нуля. Я и бетон мешал, и доски строгал, и сруб рубил.

— Не было вам тогда себя жалко? «Я такой маленький, а я бетон мешаю».

— Мне было интересно. Хотелось, конечно, погулять. Но отец говорил: «Никаких тебе гулянок. Работаем».

— Современный родитель сейчас скажет, что у вас отняли детство.

— Да ничего у меня не отняли. Детство было насыщенное. Я не был ущемлен. Мы с отцом всё время куда-то выезжали. Он мне что-то показывал. А почему бы летом не поработать? Все работали. Тем более в селе. Там у всех свое хозяйство. Все были в равных условиях. Шалтай-болтаев единицы были.

— А вы в 90-е сами что думали о происходящем в стране?

— Сначала эйфория была, когда Союз стал рушиться. Не понимали еще, молодые были. «Свобода. Всё у нас получится. Вперед в Европу».

— Вы же в своем районе не знали, как Европа выглядит.

— Не знали. Но вы же помните, что тогда было. В магазин заходишь, а там ничего нет. За колбасой в Москву ездили. Да, деньги были: и зарплаты, и на книжке. Но мотоцикл можно было только по очереди купить. Машина легковая — вообще проблема. Одежда? В конце 80-х ночью стояли в очередях за тряпками. В какой-то момент даже стали курево и водку по талонам продавать. Видимо, это специально делалось, чтобы в стране недовольство было. А потом всё открыли, и всё появилось.

— Потом был момент, когда вы разочаровались в распаде Советского Союза и подумали, что не стоило этого делать ради колбасы?

— Конечно. Колхоз и производство на глазах разрушались. Дико было. Смотришь и думаешь: «Неужели это в самом деле происходит?». А потом начал понимать, что это целенаправленно разрушали.

— А как в такой момент учить детей патриотизму? И нужно ли?

— Обязательно. Тогда ведь еще были живы многие ветераны Великой Отечественной войны. Ребята с ними встречались. Потом проводили мероприятия. У нас рядом аэродром базировался. Ходили, памятные знаки устанавливали, исследовательскую работу вели. У нас же в генах патриотизм сидит.

— А как это? Ветераны отстояли Советский Союз. А в 90-е нас разрушили без оккупации, потому что Запад победил в этой холодной войне.

— Таков переходный период. Это, конечно, трагедия была для всех. Непонятно, куда мы шли и что будет впереди. А потом, уже после 1993 года, тоже начали осознавать, что что-то неладное происходит. Началась первая чеченская война, потом вторая. А когда Ельцин ушел и пришел Владимир Владимирович, ситуация в течение пары лет сразу начала меняться. И мы начали понимать, что нужно свою страну поддерживать.

— Я поясню, почему я об этом так упорно вас спрашиваю. Вот вы говорите ученикам: «Надо быть патриотами. Посмотрите на ветеранов. Они еще живы, в школу приходят». А ребята вам отвечают: «Так мы же не сохранили эти достижения. Какому патриотизму вы теперь нас учите? Какую страну нам любить?»

— Разные беседы были. Но, честно говоря, не помню, чтобы такие были вопросы. Мы же свою школу сохраняли. Трудовое обучение не останавливалось. Тогда же у каждой сельской школы был свой участок со своей картошкой. Некоторые школы это забросили, а мы — нет. Плюс когда вышел закон об образовании, что нельзя детей к труду привлекать, у нас такой проблемы не было. Класс помыть или убраться — никаких вопросов.

— А это неправильный закон был, что нельзя детей привлекать к труду?

— Сейчас приняли новый закон об образовании, что можно, с учетом возрастных особенностей. А раньше было прописано, что, условно говоря, нельзя заставить класс убрать. Но мы это игнорировали. Труд, труд и еще раз труд. Картошку сажали. Вручную выкапывали. Если надо было территорию убрать, даже мой сын, царствие ему небесное, с косой выходил и косил.

Самое главное — это личный пример. Ты сам всё должен показывать, что ты можешь взять топор, молоток, пилу, а потом что-то сделать. Или сесть за руль трактора и вспахать огород. Это большое дело.

— Современный ребенок вам скажет: «Зачем мне это надо? Я в магазин схожу и куплю колбасу. У меня умный дом. Включил ИИ, и даже пылесосом работать не надо».

— А для этого должна быть выстроена идеология в государстве, если мы хотим не потерять поколение. Ребенок должен понимать, что если отключить электроэнергию, то никакого искусственного интеллекта не будет. И в туалет ты не сходишь, потому что водичка на 10-12-й этаж не дойдет.

— И война это показала.

— Конечно. На войне я сталкивался с ребятами, которые выросли в таких условиях. А тем, кто рос в труде, как я, было проще.

— А что еще теряет человек, который в детстве не научился труду?

— Не знаю. Но мои дети и другие знакомые ребята точно стремятся к тому, чтобы у них был свой участочек. Даже если они в 18 лет куда-то уехали, то потом, когда свои семьи создают, всё равно возвращаются на родину. Или с родителями живут, или частный дом покупают. Всё равно всех тянет земля. Это у нас в генах заложено. Свой дом. Свой огород. Трудиться. Вырастить что-то. Это не объяснить.

— Не знаю. В Москве я вижу толпы людей, которых к земле не тянет.

— Толпы людей — это не показатель. В 1983 году я окончил школу. До Москвы 200 километров, но доехать всё равно проблематично. Детей становилось меньше. И у нас была продовольственная программа по развитию Черноземья. Предполагалось строительство дорог и домов для молодежи. И когда я вернулся из армии, поселок снова стал расцветать. Всё строилось. Приезжает молодая семья, а через два-три месяца для них финский домик готов. И пошла жизнь.

Кстати, сейчас по поводу дорог в Калужской области вопросов нет. Почти все газифицированы. Водопровод есть. Вода замечательная. Если бы было жилье и рабочие места для молодежи, многие бы сюда приехали. Все-таки ипотека — это кабала.

— Вы имеете в виду социальное жилье как при Советском Союзе?

— Ну да. Его же предприятия строили. Тогда можно было приехать в любую точку страны, и тебя там обеспечивали работой и жильем. Да, сначала приходилось жить в общежитии, но потом квартиры давали. И если мы хотим, чтобы дети рождались, им нужна своя жилплощадь. Допустим, приезжает ко мне в школу работать молодая семья: «Есть домик с участком. Отработаете пять-семь лет — он ваш». А за это время у них дети рождаются. Они здесь обосновываются. Вот вам и результат.

— Вы этот результат умозрительно видите? Или у вас такие примеры есть перед глазами?

— У меня дочь. И сын, который погиб. Они говорили: «Если бы была работа, мы бы никуда не уехали». У нас же нет рабочих мест. Только школа и магазин. А раньше была ПМК на 180 человек и колхоз на 100 человек. Потом это всё исчезло.

«Не думал, что воевать буду»

— А сын на СВО пошел потому, что у него работы не было?

— Нет. Там не в деньгах дело. Война началась. Провели мобилизацию. Его это не коснулось, хотя он срочную отслужил и потом в ОМОНе был. Но он сам контракт подписал. Надо же кому-то Родину защищать. Так судьба сложилась.

— Сын с вами советовался?

— Советовался. Я сказал: «Давай тогда я тоже пойду. Вместе воевать будем».

— А вам это зачем?

— Трудный вопрос. Когда ребенок идет воевать, его надо поддерживать.

— Можно было отговорить.

— Нельзя. Я сразу понял, что это будет страшная и долгая война. Когда еще в 2014 году Крым воссоединился с Россией, было ясно, что на нас готовятся напасть. Хотя многие верили, что нас никто не тронет и всё у нас будет хорошо. Ничего подобного. У Запада на нас обида и злоба еще за те поражения, которые наши прапрадеды, начиная с Александра Невского и заканчивая взятием Берлина, им нанесли. Они хотят уничтожить нас.

— А вы думаете, что мы такие же, как при Александре Невском? Мы же не умеем трактор завести и землю вспахать.

— Этому всему можно научиться. Просто образ жизни поменялся. У нас одно детство было. Сейчас у молодежи все эти смартфоны и искусственные интеллекты. Но генотип-то тот же. Я на фронте сам это видел. Ребята такие же. А если что-то не умеют, то учатся.

— А что это за генотип?

— Это люди, которые просто говорят, что любят свою Родину. Я ведь на фронт в 57 лет пошел. А у меня во взводе ребята были по 21, 24 или 30 лет. Сидели и разговаривали. Просто парень, который рос в неблагополучной семье, сказал так: «Что бы они с нами сделали, если бы мы первыми не ударили? Тут до моего дома всего 300 километров. Мы всё правильно сделали. Мы творим историю».

— Почему этот парень, который рос в неблагополучной семье и ничего хорошего в жизни не видел, вот так рассуждает о Родине?

— Ну так получилось, что мама и папа у него неправильно себя вели и умерли рано. Он сам свою жизнь устраивал. Потом его мобилизовали.

— И он не был обижен на свою судьбу?

— Ничуть.

— Он жив?

— Жив. Но был тяжело ранен. У него выше колена нет ноги. Сейчас вернулся домой.

— Это поправимо. С современными протезами он еще бегать сможет.

— Однозначно. Это большое счастье. Да и я по себе знаю, что меня сын или ангел-хранитель спас. Я не должен был здесь с вами сидеть.

— Вы с сыном в одном взводе были?

— Нет.

— Он оттуда вас спасал?

— Наверное, да. Но мы с ним рядом воевали. Он ушел в январе 2023 года, а я — в июне. В июле он был тяжело ранен. Вылечился. Его отправили на курсы офицеров. В феврале 2024 года он получил звание лейтенанта. Воевал под Клещеевкой (Бахмут). А я был на 20 километров севернее под Северском. Он в самое пекло попал.

— А как в этом пекле можно выжить?

— Кто-то выживал, кто-то погибал. Слава штурмовиком был. Потом стал командиром штурмовой роты. Мог, как офицер, никуда не ходить и высиживать в подвале. Но сказал: «Не могу оставить ребят, с которыми воевал». Вот они и ходили на задания. На три-четыре дня уходят, потом на связь выходят.

— А как вы ждали, пока связи не было?

— Там как? Или я выйду, или он выйдет. Когда с передка выходили, ждали, пока интернет появится.

— Вы молились за него?

— Я где-то до 2020-х годов понимал, что религия — это хорошо, но глубоко не веровал. А потом меня к Богу как-то стало тянуть. И когда уже уходил на фронт, у меня сложился свой набор молитв. Начал Закон Божий читать и поймал себя на том, что они сами собой запоминаются. И на фронте я их ежедневно читал. Даже ребята просили: «Директор, давай вместе помолимся».

— «Директор» — это ваш позывной?

— Да.

— Вы помните глаза сына, когда вы ему сказали: «Если ты, то и я»?

— Такие решения принимаются на эмоциях. И супруга плакать начала. Я бы вместе с ним сразу ушел, но меня не взяли. Это же 2023 год был. Сказали: «50 плюс не берем». А через пару месяцев из военкомата позвонили и спросили, пойду ли. У нас тогда в школе капитальный ремонт был. Надо было его доделать. И когда мы его на 70-80% закончили, я всех поставил перед фактом. Написал заявление, и всё.

— И что вам сказали?

— Рты пооткрывали. У всех шок был.

— Кто на ваше место пришел?

— Там уже без меня. Я не сохранял за собой рабочее место. Просто написал заявление на увольнение. В течение трех дней собрал рюкзак и уехал.

— Если бы Вячеслав на войну не пошел, вы бы тоже не пошли?

— Скорее всего, не пошел бы. Все-таки возраст. Но жизнь — это непредсказуемая штука. Ты не знаешь, какое решение завтра будешь принимать. Я вообще не думал, что воевать буду.

— Вы в штурмы тоже ходили?

— Мы же десантники. 51-й полк ВДВ. Ходили на закрепы. Штурмовики (2-3 человека) заходят, берут опорный пункт, а потом мы заходим. И вот 16 марта 2024 года меня и Андрея Павловича (царствие ему небесное) вдвоем туда отправили. Наши ребята (пять человек) погибали на высоте в блиндаже. Перестали выходить на связь. Мы пошли посмотреть. Заходим, а там все разбито и горит.

— Они все погибли?

— Все. А мы с Андреем Павловичем выживали. Нас Бог спас.

— В блиндаже?

— Да какой там блиндаж? На голой земле. И высота огромная. Это было под Весёлым, северское направление. Там огромный перепад высот.

— Вы выкопали себе что-то?

— Да. На колени упал, саперную лопатку достал и начал рыть. За три-четыре часа вкопался в землю в полный рост и туда ушел. Так жить хотелось. И обстреливали нас, и «птички». Не знаю, как мы выжили. Мы открыты были. Сделай сброс, и всё. Может, блиндаж сильно горел, что нас не было видно. Чудом спаслись.

— Вы молились, что если бы и кому-то суждено погибнуть, то это были бы вы, а не сын?

— Там эти мысли гнать надо. Нельзя думать о гибели — только о позитиве.

— А вы, когда рыли землю, тоже молились?

— А там всё быстро надо было сделать. Даже страха не было. Честно. Молился, конечно. Думал: «Господи. Сейчас засыплет, и не найдет меня никто. Может, лет через 100 откопают». Но, повторюсь, никаких негативных мыслей там быть не должно. Только о позитиве: «Выживем. Вперед и с песней». И часы мои с подсветкой мне помогали. Я считал: «Так. За это время мне надо зарыться на столько-то». Обстрел, «птичка», подождал — и давай дальше. Такая задача была.

— То есть вы жили только моментом, и вся остальная рефлексия отрубилась?

— Да.

Честно говоря, нам три раза отменяли этот приказ. Было страшно. Все понимали, что происходит. Перед отправкой нам еще с «птички» показали, где это находится. Да и по рации слышали, как ребята погибали. И я понимал, что иду в один конец. Но как-только сели на квадроцикл и поехали, всё это отключилось. Никакой паники не было. Только задачу выполнить. Пришли, а там уже нет никого. Всё горит, все засыпано.

— А сколько вы там пробыли?

— Нас забросили в 18:20 и забрали в 6 утра. У нас же заходы все «по-серому» (в сумерки). И утром «по-серому», и вечером «по-серому». Да и то РЭБ приходилось включать. И кассетами нам «насыпали», и минометами.

— Так в чем же была ваша задача?

— Спасти ребят. Прийти и посмотреть, кто остался жить. Но там уже в живых никого не было.

— Вы на войне были таким добрым. Мне даже трудно представить, чтобы вы могли врага обидеть.

— Да нет. Там совсем другое. Враг есть враг. Никакой доброты там быть не должно.

— Вы вступали с врагами в близкий контакт?

— Нет. Наши позиции были 300-400 метров от них. Только обстреливали друг друга.

— А вы думали о том, что можете в плен попасть?

— Никакого плена. У нас у всех по две гранаты с собой было, чтобы подорваться за три-четыре секунды. И когда я зарывался, то снял «разгрузку» и в темноте не мог ее найти. И у меня сразу паника началась: «Вдруг в плен попаду».

— А почему вы так плена боялись?

— Не хочу, чтобы издевались надо мной или моей семьей.

«Это мы добрые. Та сторона церемониться не будет»

— А как узнали, что сына больше нет?

— Я вышел оттуда, и ровно в тот же день мы с ним встретились. Нас привезли в Попасную, появился интернет. Связались. Сын сказал: «Я тут рядом. Давай, подъезжай». Отпросился у командира. Дал нам уазик. Поехали в Светлодарск. Они там стояли. Это было весной 2024 года.

— Итак, вы встретились с сыном на войне. Что вокруг вас было? Развалины?

— Нет. Светлодарск не тронули. Его обошли. Это Бахмуту досталось. Встретились прямо на улице. Обнялись. До сих пор помню это объятие. Долго стояли. Всё понимали. Он почувствовал, что такое война. Я уже с того света вернулся. Все мы под Богом ходим. Можем умереть в любой момент. Пообщались и уехали.

Потом я в отпуск ушел 28 марта. Вернулся 8 апреля. Потом еще были на боевых задачах. Но там Бог миловал. А 12 мая сын сказал: «На работу ухожу». Потом связи не было. И уже 22 мая мне дочь позвонила: «Пришла информация, что погиб». Они были на задании. Не то разведка, не то штурм. Выехали с передка на «буханке», и был сброс с «Бабы-яги». И сгорели.

— «Баба-яга» — это страшная штука. Особенно когда они зажигалки сбрасывают. Сразу горят.

— Они несут 120-е мины. Над нами они летали. Это не передать словами. Когда «Мавики» жужжат, это уже страшно. Ты лежишь, а он визжит. По нам еще однажды «камикадзе» по блиндажу отработал. Место не нашел, но кумулятивная струя, которая броню прожигает, прямо рядом прошла. Стояли с Седым, а потом почувствовали шипение и жар. Господь-Бог сохранил, что не сгорели. Столько воспоминаний.

— Сейчас тоже об этом вспоминаете?

— Постоянно. Война не отпускает и не отпустит. Особенно когда узнал, что сын погиб. Меня тогда отправили в отпуск. Потом я приболел. Но ощущение было такое, что надо назад. Будто бы вину чувствовал, что я оттуда вернулся, а они — нет.

— Оно проходит?

— Нет.

— Вы забирали сына?

— Он пять месяцев считался пропавшим без вести. Когда их нашли, он полностью сгоревший был. На нем ни жетонов, ни документов не было. Погиб весной, и только к осени по ДНК опознали. Похоронили 5 октября.

— Его привезли?

— Да. 1 октября позвонили. Мы еще в июне сдали ДНК. Понимали, что он погиб. Просто такая процедура. Благо ребят из его подразделения знали.

— И зачем же тогда мальчиков воспитывать патриотами?

— А как иначе? Заходим мы в дома в населенных пунктах. Там люди жили. Всё стоит на своих местах. Одежда, мебель, альбомы. А людей нет. Их выгнали. Вот такая нам была бы уготована участь, если бы мы СВО не начали. Это война на уничтожение. Родину надо защищать. И из ребят воинов делать. Это мы добрые. А та сторона церемониться не будет.

— А вы с местным гражданским населением контактировали?

— Нет. Мы в населенных пунктах только были на «оттяжке». Вывели с передка, помылись, с семьей созвонились, а потом на пару часов в город на базар ездили. Там, где мы были, мирных не было. Только войска стояли.

— Родительское горе — самое тяжелое. С ним ничего не сделаешь.

— Конечно.

Июнь 2023 года. Я еще не на фронте. Звонит дочь. «Мать рядом? Пришла информация. что Славка или 200, или 300». У меня шок был. Три часа не мог ходить. Не знал, жив он или нет. Потом сын позвонил: «Папа, это я. Привет». Это когда его ранили. А там как? Если ты получил ранение, тебя могут эвакуировать в другое подразделение. Посадили на передвижной госпиталь, который сортирует, и повезли. Часть потом может не знать, куда бойца отправили. Но он на связь вышел. И вот это было время жутковатое.

— А сейчас как вы держитесь?

— У Славы два парня осталось. Одному 13 лет, второму 9. Ради них и живу.

— Вы их тоже хотите воспитать защитниками?

— А как иначе?

— А если еще война будет?

— А кто защищать будет?

— Те, у кого умный дом.

— И те будут защищать, и эти. Ничего страшного в этом нет. Понятно, что выродки или лентяи есть везде, но в целом молодежь у нас нормальная. Когда стране плохо, всегда появляются герои. Таков наш менталитет. Если бы этого не было, мы бы сейчас не побеждали.

— Вы потомственный школьный учитель, а тут Клещеевка. Покинутые дома — это просто ужас. Как к этому адаптироваться?

— В населенных пунктах, где у нас была временная дислокация, начинали порядок наводить. Обустраивались. Делали даже так, чтобы из крана вода текла.

— Что вы по этим домам поняли о людях, которые там жили? Это русские или украинцы?

— Русские. Донбасс — это русский регион. Я это по книжкам видел. Читать хотелось, и я оставленные библиотеки смотрел. Русские там все. Свои.

Три внука и внучка

— А как вы после войны вернулись в школу? Вы же уволились.

— Руководство сказало, что ждет меня в любой момент.

— А новый директор?

— Он был и. о.

— И вы смогли вернуться к прежней работе? Вы же уже другой пришли.

— Ну прям не совсем другой. Просто чуть-чуть опаленный войной. Но да, дети уже по-другому смотрят. Меня что поразило? Я в 2024 году в отпуск пришел и в школу заглянул. Ребятишки с 1-го по 10-й класс подбегали и подавали руки. Раньше они так не делали. В этот момент я понял, что чего-то стою.

— Это у них порыв такой был? Или им родители сказали?

— Ребенка не заставишь. Он — лицо, не испорченное жизнью. И свое мнение прямо выражает.

— Вы в военной форме в школу приходите?

— Обязательно.

— «Ходил директор в костюме, а тут форму надел»?

— Я могу в военной форме прийти, а потом переодеться в рабочую и за трактор сесть. Могу и лопату взять копать.

— Вы из войны что-то вынесли, что пригодилось вам для общения с учениками и управления школой?

— Не знаю. Я ведь давно в школе. Весь наш уклад уже отработан. Школа котировалась. Мы же в 20 километрах от райцентра, а дети всё равно к нам ездят учиться. Это показатель. Целый автобус на 30 человек. Сейчас еще хотят запустить.

Как на меня война повлияла? Ты понимаешь, как прекрасна жизнь. Проснулся. Можешь свободно выйти на улицу. Солнышко светит.

— А как заполнить пустоту от потери сына в этой прекрасной жизни?

— Есть супруга. Есть внуки. У меня три внука и внучка. Есть работа. На работе есть ребята, которым передаешь свои навыки. Я же трудовик. Мы с ними резьбой по дереву занимаемся. Тир восстановили. Учу их стрелять. Я от ребят получаю энергию. Когда они видят, что ты к ним относишься по-отечески и в каком-то смысле на равных, то платят тебе взаимностью. А если ты на ребят смотришь свысока («Я учитель и начальник»), то это не дело. Тут должен быть и спрос, и уважение. Ребята оценят. А двоечников или плохих не бывает. Ты найди подход, чтобы двоечник работал на уроке.

— А как?

— Это искусство.

«Нужно поменьше либеральности»

— Как вообще поменялась миссия учителя с советских времен, когда вы в школу пришли? Раньше учителя уважали.

— Это вина государства, что роль учителя принизили. Надо статус поднять. Сейчас как? Если ты что-то чуть громко сказал, на тебя жалобу написать могут. Нельзя же так. У учителя должна быть какая-то защита, что он прав. И родителей надо немножко на место ставить. А то у нас что ни родитель, то всё знает: «Вы неправильно учите. Мой ребенок лучший».

— А как это можно изменить?

— Государство должно четко прописать: «Вот это и это нельзя в отношении учителя делать. Родитель должен сделать так, чтобы ребенок посещал занятия. Не посещает — наказать родителя». А у нас это всё как-то мягко.

— Я, например, считаю, что нельзя учителя тайком снимать на мобильный телефон.

— Это вообще не обсуждается. За это надо строго наказывать.

— Как вы относитесь к оценке за поведение как в советское время?

— Раньше ее ставили, и она влияла на получение аттестата. Потом ее убрали и просто в дневниках писали, какое у ученика было поведение.

— Допустим, у ребенка плохое поведение, потому что он из неблагополучной семьи, и учитель об этом знает. Допустим, у ребенка родители разводятся. Ему больно, поэтому он шалит. А если в школе учится откровенный хам, с которым ничего сделать нельзя? Вы ему ставите двойку, собираете педсовет и говорите: «Дружок, ты исключен».

— Тут каждую ситуацию надо отдельно разбирать. Конечно, наказывать за такое поведение нужно. Но за мою практику ни разу такого не было. Мы эти проблемы решали. Да, кто-то иногда хамил, но мы из этих ситуаций выходили. Кого-то и приземляли. Надо ли оценку за поведение возвращать? Тут кардинально в системе образования решать вопросы по защите учителя. Не размытые нормы принимать, а сделать как в Белоруссии.

Лет 10-15 назад там был случай, когда ученик напал на учителя. Президент твердо сказал: «Учителя не трогать». То есть здесь на уровне государства нужно поменьше либеральности. Если мы хотим воспитать патриотов и нормальных ребят. Трудовое обучение, защита учителя.

Кстати, с началом СВО у нас заработала промышленность. И многие ребята после 9-го класса идут в ПТУ, чтобы получить специальность и потом на завод пойти работать.

— А вам за исключением лихих 90-х никогда не хотелось уйти из школы?

— Нет. Тогда просто жизнь заставила. Но меня всего полтора года не было. Пригласили назад, и я сразу вернулся.

— Учитель — это что за человек по отношению к ученику?

— Отец, друг, брат. Всё в комплексе.

— Это вы миссию описываете, а не функцию.

— Если с функцией придешь, то результата не будет. Учителем родиться надо, а не просто диплом получить.

— А можете вспомнить самые счастливые моменты из вашей учительской жизни?

— Всегда интересно и приятно, когда ты чего-то добиваешься и когда ученик чего-то добивается. Победил он на конкурсе — ты его этому научил. Похвалили школу — ты ее такой сделал. А самый счастливый момент — это когда я вернулся в школу в 1998 году.

Когда я на фронте был, то познакомился с Романом Сыромятниковым. У него позывной — «Учитель». Он в техникуме преподавал. А я — «Директор». Сошлись с ним как родственные души. Сидим в разрушенном доме, чай пьем. Я говорю: «Ой, как хорошо». «Что тебе хорошо?» — «Да чайку попили. Замечательно. Живы все. Что еще нужно?»

Улыбаться надо. Улыбка — самое лучшее оружие. Улыбнись человеку. Как бы тебе ни было плохо. И он тебе ответит тем же.

Конечно, директором как руководителем быть трудно. Это же коллектив, где все разные. И тебе надо наладить его работу, чтобы было хорошо. Кому? Детям. Почему они к нам стремятся? Потому что им комфортно.

— Сейчас много говорят про демографию: «Мало рожаем». А зачем детей рожать?

— Семья должна быть полноценной. Когда много детишек — это хорошо. Поверьте. У меня три внука и внучка. Может, еще будет. Когда они все бегают и тебя обнимают — это замечательно.

Нас в семье было трое — сестра и брат. Они меня старше на 11 и на 9 лет. А я поскребыш такой. Родители меня напоследок родили и доживали со мной жизнь. Им было по 40 лет, когда я родился. Отец говорит: «Я настоял, чтобы ты остался».

Меня назвали в честь дяди, который в Великую Отечественную погиб. Школу закончил в 1941 году с золотой медалью. Молодой. Сколько перспектив. Прекрасно рисовал портреты Ленина и Сталина. Доверяли ему. Одаренный ребенок был. Хотел геологом стать. Но погиб подо Ржевом в 18 лет.

Второй дядя по линии матери под Брянском без вести пропал. Он как раз в 1930-е годы работал учителем труда.

— Назвали вас так и думали: «Вот этого Евгения война не коснется».

— Да не думали они так. Они же победили и просто жили.