«Поднимаем сами себя». Как ищут погибших в Курской области

Работа по поиску без вести пропавших организована в Курской области сравнительно недавно, около года назад. Отряд, с которым пообщалась корреспондент ИА Регнум, работает здесь второй год. Они поднимают и наших бойцов, и погибших мирных жителей и боевиков ВСУ, прорвавших здесь границу в 2024-м.

В отряд попадают по разным причинам — кто-то воевал и получил ранения, которые не позволяют больше участвовать в активных боевых действиях, кто-то переводится из своих подразделений, некоторые молодые бойцы приходят сразу после заключения контракта.

«Когда находишь своих — это для души, а когда вэсэушников — просто работа»

Сегодня группа поиска едет на точку, где, по данным саперов, в лесопосадке осталось лежать тело пожилой женщины.

Подъем назначен на три утра, а выезд в четыре. Ранний выезд объясняется просто: надо успеть заскочить в новый, еще не исследованный населенный пункт, где группа будет искать тела мирных. Доехать надо быстро, чтобы «по-серому» заскочить на местность и так же вернуться. Время работы сокращается всего до пары-тройки часов.

Вдоль села мы мчимся на скорости, у боевого вездехода «Улан» нет стекла, вместо него пленка, которая надувается на скорости. Кое-где мелькают разбитые разноцветные заборы в дырочку: на одних можно увидеть выцветшую надпись «Здесь живут люди», на других свежую — «Трупов нет».

За рулем командир с позывным Круг — опытный воин, его боевой путь проходил недалеко отсюда — в районе Дарьино, позже он заходил на Кондратовку. Раньше он служил в украинской армии. Но это еще до 2013-го, а когда на Украине начались события, предшествующие майдану, ушел. А потом и вовсе уехал в ДНР и пошел воевать за своих.

Обстановка на участке, где сейчас работают поисковики, стремительно изменилась буквально за последние две-три недели. ВСУ в Курской области теперь экспериментируют с дронами на искусственном интеллекте, и группе поиска уже довелось узнать на деле, как работает ударный БПЛА «Хорнет».

— Едем мы две недели назад по «дороге жизни», почти добрались до посадки, и тут боец, стоящий в улане «на глазах», передает по рации, что за нами хвост. Я оглядываюсь: ничего нет. А оказалось, он обошел нас по кругу и влетел нам в лоб. Мы просто успели выпрыгнуть.

Дрон прошел в полуметре — ВСУ не задние сиденья атакуют, а водительское место. Командир говорит, что украинцы знают, что в этих местах работают именно поисковики. И, конечно, они прекрасно понимают, что поднимают бойцы всех, в том числе и тела погибших украинских боевиков. Но всё равно регулярно устраивают на их группы охоту.

— Но так-то дронов на нас они не жалели никогда. В начале апреля одну нашу машину разбирали сразу четыре дрона! Мы видели, как прилетают «птицы», ищут нас. Не находят, и бах в машину.

Работа отряда сродни сыскному делу. Прежде чем куда-либо идти, нужно просчитать и понять картину боевых действий, которые здесь шли. Командир перед поисками проводит краткий инструктаж для бойцов:

— Работаем по привычной схеме: разбиваемся на пятерки и идем через посадку «расческой». Куча шмотья, срезанные «артой» ветки, брошенный РЭБ — наша тема, там нас могут ждать. И не забываем технику. Помните, сколько тот БТР стоял? А я зачем-то остановился и заглянул ему под брюхо — и пожалуйста. Лежит брат. Ждет.

И у Круга, и у некоторых бойцов из отряда в этих местах личные воспоминания: они заходили в Курскую область в 2024-м и вытесняли ВСУ до самой границы. Многие их товарищи так и остались в статусе «без вести пропавшие». Поэтому между ними можно услышать такой диалог о поселке, где предстоит поиск:

— Я даже помню, как зачищали его, на мотолыгах мы первыми заезжали.

— Ну я ваши мотолыги уже сгоревшими видел, мы там разминировали.

На указанной точке синеет ткань в веселый горошек, а рядом красный платок. Это совпадает с описаниями саперов. От тела остались только кости, всё остальное истлело. И невольно думаешь, сколько же времени ей пришлось провести в этом лесу, одной, пока за ней не пришли поисковики.

Бойцы определяют, что погибшая, судя по всему, пожилая бабушка, тело согнуто почти пополам, будто легла и свернулась калачиком. Есть и странности — у останков нет головы. Впрочем, это может объяснятся просто — растащили дикие звери, так бывает. Парни в специальных перчатках перекладывают тело в подготовленный черный мешок, на котором делают отметки, вполголоса переговариваясь:

— Видимо, бежала сюда, хотела спрятаться в лесу, но что-то ее здесь накрыло. А может, и инфаркт. Всякое бывает.

— А мне кажется, что тело могли выбросить здесь просто.

Я отвлекаю Круга от исследования обрывков ткани, по котором он пытается понять, не было ли тут кого-то еще.

— В чем для вас разница поднимать наших бойцов, мирных или украинцев?

— В чувстве удовлетворения. Когда находишь своих — это для души, а когда вэсэушников — просто работа. Их мы часто находим расстрелянными. По повреждению грудной клетки всегда можно определить, что случилось. Прикопаны они обычно у поверхности земли — потому что закапывали их наши мирные. По их свидетельствам и находим: как-то раз в одной могиле нашли сразу семь тел. Это, конечно, тяжелые впечатления, когда ищешь одного, а тут их так много.

Круг прерывает свой рассказ, окликнув кого-то по рации: «Чего замолк? За миллионом опять поехал?». С неловкой улыбкой поясняет мне: «Это мы так обозначаем «затрехсотиться». Там же миллион дают. Вам, наверное, не смешно, вы уж извините, но нам тут без юмора никак. Причем, именно такого».

— А мирных поднимать тяжелее в моральном плане?

—  Да, позавчера подняли бабушку 93 лет. Она прошлую войну ребенком застала, а эту не пережила. Они с дочкой из погреба выскочили, и тут на них «Баба-яга» прилетела. Дочка в какой-то момент вперед убежала, и «Яга» по бабушке отработала. Дочь сейчас, конечно, убивается, плачет: «Я маму бросила». Но я ей вчера на опознании тела объяснял: что толку, если бы ты осталась? Сейчас бы вас двоих поднимали бы.

Так как поиски без вести пропавших здесь ведутся сравнительно недавно, назвать идеальной систему пока нельзя: то, что в теории планирования кажется логичным, на деле может оказаться бессмысленным. Например, группа всегда отрабатывает по координатам, с которых пропавший последний раз выходил на связь с родными. Но эта точка, как правило, находится в тылу или на возвышении: боец здесь просто нашел возможность дозвониться близким и ушел на задачу, которая стала для него последней.

Бойцы пробуют, помимо привычных методов работы, и новые, например задействуют специально обученных собак. В группе за собак отвечает боец с позывным Печник: двое его подопечных Дина и Шум ходят за ним по пятам. Шум ищет мины, а Дину сейчас натаскивают на обнаружение останков.

Хоть собаки и друзья человека, в отряде они — повод для ироничных споров, есть ли от них реальный толк или нет или просто Печник их любит. Он возмущается, когда на его друзей клевещут:

— Ты же видел позавчера, как Шум мину нашел?

— Я ничего не видел. Это ты нашел, а он просто сел рядом, — подзуживает его командир.

— Так это он мне условный сигнал подал, башка!

Печника понять можно. С Шумом они воюют вместе уже пятый год. Как только он собрался на СВО, ему подарили щенка — сказали, научишь мины искать.

Поначалу пес не очень понимал, что от него требуется, воспринимал задачи как игру. Мины он обнаруживал, но приносил в зубах как игрушку прямо к хозяину. Потребовалось немало труда, чтобы потом удерживать его пасть, чтобы не случилось нечаянной детонации. Но смогли отучить.

Свой главный подвиг Шум совершил осенью 2022-го при отступлении из Красного Лимана. Отряд попал в окружение, и единственным вариантом отхода был путь через минное поле. Было много раненых, двигаться было трудно. Но пес смог вывести группу, обходя мины, хотя сам и получил осколочное ранение.

— В госпитале мы с ним вместе лежали, в одной палате. И самое обидное, ему медсестры разные вкусняшки носили, а мне нет! — смеется Печник. — Шум-то со мной не делился, мне доставались только уколы. Но награду потом вместе получали.

Мама Наталья

Возвращаются «домой» после поисков бойцы в село неподалеку. Когда они только приехали, искали, где встать на постой, глава поселка посоветовал им обратиться к Наталье Петровне. Ей уже за шестьдесят, хозяйственная, сильная женщина. До захода ВСУ у нее было хозяйство, почти 90 коров, она сама всем руководила.

Муж погиб от украинского дрона, а оба сына сейчас на фронте, добровольцы. Они ей рассказывают, что в тылу служат. А она им, что в селе безопасно. Обычная российская семья. Сейчас бойцы зовут ее «мама Наталья», а она приходит проводить их на выезд и перекрестить вслед уезжающему «Улану».

— Я спросила, какие у них задачи, а командир так туманно ответил тогда: «Неприятные у нас задачи». Я даже напряглась. Попробуй догадайся, о чем речь. А потом уж узнала, что они погибших ищут. Даже пришла и поругалась с ним: «Как ты о своем деле можешь так говорить? Неприятное! Ишь! Вы родных домой возвращаете. Что важнее может быть?» — так сейчас она вспоминает о знакомстве с поисковиками.

Наталью Петровну можно было бы отнести к зажиточным жителям села, но только все свои дома, которые не побило снарядами, она отдала военным. Кроме одного домика, который строила специально для сына и его семьи. Туда она никого не пускала.

— А дом сына вы хотели сохранить, да?

Наталья всплескивает руками и делает большие глаза:

— Что?! Да ни в коем разе. Еще чего мне не хватало, в войну о себе думать. Идем, сейчас сама поймешь, почему я им его не отдала.

Вот мы и идем, а по дороге она проводит мне небольшую экскурсию. Махнув рукой вверх по улице, она показывает, где у нее пасутся коровы, левее указывает на поселок, до которого дошли ВСУ, а на повороте буднично сообщает:

— А здесь вот моего мужа дроном убило. Вы же знаете, как военные не любят мирных, которые до последнего в своих домах сидят и не эвакуируются. Так вот эти упертые мирные — мы с Васей. Мне коров было жалко. Восемьдесят семь голов, каждую по имени знала, и каждая ко мне на голос бежала. Прилеты по селу идут, а я продумываю, как бы пробраться, чтобы коровку доить бежать. Но в конце августа решились-таки уехать, как и все — на пару дней. И сразу — дрон.

Наталья Петровна получила контузию, домой вернуться смогла только через полгода. Что от стада коров в живых остались всего три телки, а остальных побили осколки, она уже знала. На пороге ее ждали погибшие кот и собака: их смерть застала на привычном месте кормления.

Тогда-то Наталья и решила помогать бойцам. Начала она с простого — стирки. Развешивала постиранные носки и белье парней на батареях и ставила будильник на каждые два часа, чтобы просыпаться и переворачивать вещи — к утру нужны были сухие: «Один из парней до слез меня тогда растрогал, хотя я его еще не знала. Попались мне среди этих солдатских черных носков такие маленькие, и рисунки на них — кораблики, машинки. Я вычислила их носителя — парнишке 19 лет оказалось».

Сыновья поначалу отговаривали от помощи военным:

— «Ты не рискуй, мам, к черту этих военных, еще убьют хохлы за это», — сын Сашка мне так сказал, — вспоминает Наталья. — У меня такая буря в душе поднялась. Я ему и говорю: «Как так, сынок? Тебе мирные бабушки помогают? Еду приносят? Да?! Вот и нечего тут. Я свое дело делаю». Все обычно отговаривают сыновей от войны, а я своими сразу гордилась.

После потери мужа ей прописали серьезные успокоительные, а потом начались проблемы со здоровьем — галлюцинации, бессонница, депрессия.

— Вылечил медик из Воронежа, студент, всего 21 год ему. Стал мне капельницы делать, постепенно с препаратов снимать. Я, если честно, удивлялась, чего он так проникся к старой тетке. А потом он сказал, что я на маму его похожа. Он детдомовский, но, перед тем как на фронт уйти, съездил маму свою биологическую нашел, пообщались. А тут на войне я как капля воды на нее похожа. Такая ирония судьбы, я ведь тоже детдомовская, мама в 9 лет меня только в дом взяла, и я разу в доярки пошла. И сын у меня чуть детдомовцем не стал.

Первенец Натальи Петровны Саша родился слабеньким, много болел, свекровь и первый муж стали настаивать на том, чтобы отдать ребенка. Наталья была молодая, поддалась на уговоры и давление и отнесла сына в детский дом. А через два дня обратно за ним вернулась. Доктор встретил ее и улыбнулся: «Я его и не оформлял, знал, что ты вернешься. Такие, как ты, всегда возвращаются». Прямиком из детдома Наталья поехала в загс, подала на развод, а сына выходила: сейчас воюет и на здоровье не жалуется.

Мы наконец доходим до домика ее сына. Аккуратный, одноэтажный, издалека его можно принять за деревянный, но это только покраска такая, а сам дом добротный, из кирпича, со смешным флюгером на крыше.

Виды отсюда, конечно, потрясающие: дом стоит на пригорке, с него видно окрестность на 30–40 километров. Правда, и сам дом с этой окрестности видно как на ладони.

— Теперь понимаешь, почему я сюда никого не пускала? Парни со мной ругались, думали, что я из деревенской жадности не пускаю их. А я им так и сказала: «Несите мне тогда сюда мины, я его взорву». Они глаза выпучили. А я правда решила по четырем углам мины положить и взорвать к чертям собачьим дом этот. Чтоб они увидели, что мне не жалко, но не ценой своей жизни. Они тогда только заступили сюда, еще не освоились.

Наталья Петровна обходит свои владения: показывает баню с дырой в крыше, сгоревшую от дрона беседку, прогал в заборе, куда она едва успела спрятаться от обстрелов.

Потом мы сидим на террасе, вечерний туман стелется по равнине, Наталья закуривает и продолжает говорить:

— Я же до войны совсем не такой была. С людьми не сходилась, вся жизнь — работа. А тут будто во мне что-то перевернулось. Еще тогда, когда через наше село люди на машинах в Суджу ехали, а я-то знала, что там хохлы! Веревку натянула через дорогу, табличку подвесила, почему нельзя туда. И сама ходила людей тормозить, а они тоже к своим коровам ехали! И все-таки некоторых мне удалось спасти.

Наталья, не докуривая, тушит сигарету о стену:

— Достаточно. Только пацанам не говори, что я курила. Обещала им бросить, да всё никак.

Вернуть друга домой

Вечером бойцы обсуждают планы будущих поисков. Сейчас главная задача отряда — попасть в поселок А. неподалеку. Там опасно, но для них это дело чести. У бойца с позывным Лесник там без вести пропал товарищ Кран. До этого они четыре года воевали вместе, но потом их пути разошлись — Лесника из-за ранений перевели в поисковики, а Кран стал штурмовиком.

Кран был сильным воином и не в первый раз попадал в тяжелые ситуации. Хотя в той, мирной, жизни он не воевал — сначала занимался бизнесом, потом стал каменщиком. А в 2022 году пошел защищать Родину добровольцем. Лесник говорит, «война его позвала».

Был случай, когда Кран 45 дней провел в Волчанске, единственный из всей группы смог выйти живым и вынести на себе раненого. Потом рассказывал сослуживцам, что в ходе ближнего стрелкового боя вэсэушники предлагали ему сдаться и обещали оставить в живых, кричали из окопа: «Такие отчаянные, как ты, нам нужны!».

Тогда он тоже числился без вести пропавшим, но Лесник чувствовал, что друг вернется. А потом мама Крана смогла выйти на командира и узнать, как пропал сын. Тогда появилась надежда, что он выжил и вернется домой.

Но в этот раз Лесник знает, что друг не вернется — его нет уже девять месяцев. Да и сослуживцы Крана говорили, что вроде бы видели, как его позицию накрыло.

— Тяжело искать именно того, кого знал сам?

— Сложно знать, что он не дома.

Лесник дал слово жене друга, что обязательно его найдет. Поисковики, если знают, что их кто-то ждет, всегда ищут по указанным координатам до последнего. Бойцы вспоминают случай, как искали одного командира. Его сослуживцы указали место, где его в последний раз видели живым — он остался на точке прикрывать свой отряд. Но сколько ни искали — ничего. И тогда догадались обследовать пруд неподалеку, подумали, что он мог попытаться в нем укрыться от обстрела. Там и нашли.

В отличие от других подразделений у групп поиска нет своих специальных шевронов: все-таки этот вид околовоенного творчества содержит либо юмор, либо отсылки к боевой славе, а их работа под эти определения не подходит. Но сами бойцы нашли себе подходящие по смыслу нашивки: «Груз двести — мы вместе».

На все вопросы о чувствах, которые вызывает у них такая работа, бойцы отвечали сухо, коротко и без сантиментов, они давно привыкли к смерти. Но, когда мы уже прощались, командир сказал задумчиво: «Знаешь, в каком-то смысле мы ведь поднимаем сами себя».

В этом и есть для них главный смысл их непростой работы. Они понимают, что на месте тех, кого они ищут сегодня, завтра может быть любой из них. Поэтому и ищут так, как искали бы самих себя. Чтобы каждый пропавший без вести мог вернуться туда, где его ждут, и найти свой последний покой.