«Похоже на гибель Помпеи». На Чернобыльской АЭС плавились сапоги пожарных
Субботний день 26 апреля 1986 года был законным выходным для всех советских людей — к отдыху и дачному труду готовились почти все, кроме тех, кто был на смене. К последним относилась и сотрудники Чернобыльской АЭС. В 1 час 23 минуты 4 секунды зам главного инженера станции Анатолий Дятлов распорядился начать запланированный эксперимент в четвертом энергоблоке.
Через несколько секунд ситуация вышла из-под контроля. Часы на ЧАЭС показывали 01:23:47, когда произошло два взрыва. Первый сорвал плиту биологической защиты реактора весом в 2 тысячи тонн. Второй разрушил здание и выбросил в атмосферу содержимое раскаленного нутра реактора.
Через два дня радиоактивное облако из частиц ядерного топлива и газов долетело до Швеции, через 10 дней — до Японии и Северной Америки. К этому моменту в медсанчасти №126 города Припяти от острой лучевой болезни умирали работники ЧАЭС — первые жертвы катастрофы. Массовая эвакуация из Припяти начнется только через 36 часов после взрыва.
Событие, которое весь мир знает по имени ближайшего крупного города Чернобыля, вошло в историю как крупнейшая авария на атомных станциях и одна из самых разрушительных техногенных катастроф XX века. Последствия ощущаются и 40 лет спустя.
«Мне тогда и в голову не приходило, что мы двигаемся навстречу событию планетарного масштаба, событию, которое, видимо, войдет в историю человечества как… гибель Помпеи или что-нибудь близкое к этому», — вспоминал академик Валерий Легасов, в 1986-м — член правительственной комиссии по расследованию причин и ликвидации последствий.
Технические недостатки или «фактор Дятлова»?
На ЧАЭС работали реакторы модели РБМК-1000 (реактор большой мощности канальный, впоследствии больше известный как установка чернобыльского типа). В прессе часто попадается утверждение — вплоть до апреля 1986-го РБМК считались идеально надежными устройствами, и-де только катастрофа выявила недостатки.
У РБМК действительно было много плюсов в сравнении с реакторами другой конструкции — ВВЭР (водо-водяной энергетический реактор). Например, ВВЭР нужно было время от времени останавливать для загрузки топлива, а в РБМК топливо специальным устройством «докидывалось» непрерывно.
Но специалистам были известны и слабые места РБМК-1000. Благо практика была сравнительно долгой — первый «чернобыльский реактор» был на Ленинградской АЭС еще в 1973-м.
Первый момент — положительный паровой коэффициент реактивности. Это означает: когда в теплоносителе реактора, например в воде, увеличивается содержание пара, то на РБМК цепная реакция не замедляется, как на реакторах других типов, а наоборот, ускоряется.
РБМК «чернобыльского типа» при резком снижении мощности начинали работать крайне нестабильно. Операторы не могли предугадать и предусмотреть спонтанное ускорение реакции.
Вторым проблемным моментом была конструкция стержней СУЗ (системы управления и защиты) реактора.
Эти стержни нужны, чтобы регулировать работу реактора: их вводят в активную зону, стержни поглощают активные нейтроны, цепная реакция подавляется, мощность реактора снижается. Чем больше стержней вводится в активную зону, тем сильнее подавление.
12-метровые стержни состояли из двух частей. Основная — 7 метров — содержала поглотитель нейтронов — карбид бора. Под поглотителем — графитовый вытеснитель длиной примерно 5 метров. И вот с этой графитовой частью и была проблема, которую называют «концевым эффектом».
При высокой скорости ввода стержней (например, когда при ЧП нужно срочно глушить реактор) и если стержней мало (меньше 15), то вместо нужного снижения мощности она внезапно увеличивается. В итоге реактор замедляется на 5–6 секунд позже, и эти секунды могут стать критичными. На ЧАЭС так и произошло.
Технические подробности нужны, чтобы пояснить: в Чернобыле выстрелила комбинация всех недостатков. Но винить в этом нужно человеческий фактор. То, что у РБМК не всё идеально с системами безопасности, также было уже известно.
Первые блоки РБМК разрабатывались и поставлялись не для Минэнерго (которое отвечало за «мирный атом» на АЭС), а для структуры, которая называлась максимально расплывчато — министерства среднего машиностроения СССР. На деле министерство было связано с ВПК, реакторы ставились на атомные подлодки и для других «немирных» целей.
На первых «чернобыльских» реакторах не было тех систем безопасности, которые нужны при работе на атомных электростанциях. Так, при установке первых блоков на ЛенАЭС оказалось, что недостаточно аварийных насосов и вовсе не было гидробаллонов для САОР (системы аварийного охлаждения реакторов).
Специалисты Минэнерго «допиливали» системы безопасности уже в процессе работы станций — заместитель главного инженера ЧАЭС Дятлов по идее должен был это учесть. Но не учел.
И допустил преступную халатность, стоившую жизни в том числе ему самому.
На 25 апреля 1986 года Дятлов назначил эксперимент по проверке режима «выбега ротора турбогенератора». Это означало проверку: если обесточить турбину, хватит ли инерции ее вращения, чтобы продолжать питать насосы?
В 01:23:04 начался эксперимент. Турбина была отключена. И здесь «выстрелило первое ружье на стене» — положительный паровой эффект реактивности: вместо падения мощности реактора она начала расти.
В 01:23:40 начальник смены Александр Акимов нажал кнопку экстренной остановки. Это должно было стать спасением, но стало детонатором. «Выстрелило второе ружье» — концевой эффект: из-за графитовых наконечников стержни при входе в активную зону в 5–6 секунд не заглушили реактор, а резко увеличили его мощность.
В роковые «дополнительные секунды» и прогремел первый взрыв, сорвавший крышу реактора. Недооценка человеком недостатков техники дала кумулятивный эффект.
Героизм, халатность и непонимание
На место выехали те, кого следствие назовет первым эшелоном жертв. Пожарные расчеты лейтенантов Владимира Правика и Виктора Кибенка. Они не знали, что едут не на пожар, а в эпицентр ядерного взрыва. Вдова одного из пожарных Василия Игнатенко Людмила вспоминала:
«Вася… сказал: «Закрой форточки и ложись спать. На станции пожар. Я скоро буду». Самого взрыва я не слышала. Только пламя увидела. Будто всё небо светилось. Пожарные поехали туда прямо в брезентовых куртках. Им не сказали, что там радиация. Они думали, тушат обычный пожар на крыше. Вася потом говорил, что графит под ногами был горячий, как угли в костре. Сапоги плавились. Они его ногами отпихивали, этот графит… Им не сказали. Они не знали».
Тем временем главный инженер ЧАЭС Николай Фомин «сидел на телефоне» — на связи с пультом управления четвертого энергоблока. Директор станции Виктор Брюханов рапортовал в Киев — в минэнерго УССР и секретарю обкома, и в Москву — в ЦК и во всесоюзное министерство энергетики. Во всех случаях ситуация описывалась так:
«Реактор цел. Подаем воду в аппарат. Взорвался аварийный бак СУЗ в центральном зале. Взрывом снесло шатер. Радиационная обстановка в пределах нормы».
Фомин и Брюханов сообщили о гибели одного сотрудника, старшего оператора главных циркуляционных насосов реакторного цеха Валерия Ходемчука, и о тяжёлом ожоге наладчика Владимира Шашенка.
Директор Брюханов, главный инженер Фомин (который лично участвовал в ликвидации в первые часы) и заместитель главного Дятлов будут арестованы и пойдут под суд по статье 220 УК УССР — нарушение правил безопасности на взрывоопасных предприятиях. Им вменялось в вину сокрытие масштабов аварии.
Но осознавали ли они масштаб происходящего? Дятлов вспоминал:
«Я поднялся на эстакаду между блоками… Под ногами куски графита. Я понимал, что это графит из активной зоны, но мозг отказывался это принимать. Я зашел на щит управления к Акимову. У него лицо было уже коричневое. Спрашиваю: «Что с реактором?». Он отвечает: «Мы всё сделали правильно, нажали [кнопку аварийной защиты] АЗ-5, но он взорвался».
Заместитель главного инженера уверял:
«Я тогда еще не верил, что реактора нет. Я приказал подавать воду в активную зону. Мы лили воду вникуда, она испарялась и выносила заразу на город. Это была страшная ошибка, но мы действовали по инструкции, которая была написана для живого реактора, а не для трупа».
Как бы то ни было, действия по инструкции ухудшили последствия аварии. Эта подача воды — сотни тонн в час — стала дополнительным фактором загрязнения. Вместо локализации руководство способствовало распространению нуклидов.
Жаркий жуткий день
Когда в медсанчасть №126 уже начали поступать сотрудники ЧАЭС с летальными дозами облучения, в городе Припяти шла субботняя мирная жизнь — и подготовка к празднику 1 Мая. Люди гуляли с детьми, ловили рыбу в пруду, где вода заполнялась радиоактивными изотопами.
Жители бывшего города вспоминают: в те выходные стояла не по-весеннему жаркая погода. Люди высыпали на улицы.
Уровни радиации на мосту на въезде в город (позже его назовут мостом смерти) уже тогда измерялись в сотнях рентген, но никто не выставил оцепление.
Правительственная комиссия прибыла только вечером. И лишь к 27 апреля, спустя 36 часов, было принято решение об эвакуации. Из дневников ликвидатора Сергея Газина, очевидца эвакуации:
«Самое жуткое было 27-го числа. Колонна автобусов — конца не видно. Людям сказали: «Уезжаем на три дня, берите только ценные вещи и документы». Это была ложь во спасение, как нам говорили, чтобы не было паники. Но эта ложь была преступной. Люди оставляли домашних животных, открытые окна… Помню старушку, которая не хотела выходить из квартиры: «Милок, немцев пережила, и этот ваш атом переживу». Ее выводили под руки. Она плакала, что корову в сарае не подоила. Она не понимала, что эта корова уже светится в темноте».
Настоящие люди, которых звали «биороботами»
Если к руководству станции и партийно-хозяйственному руководству (от начальников в Припяти до ЦК КПСС и Совета министров СССР) были и есть закономерные вопросы, то героизм инженеров и рабочих ЧАЭС и ликвидаторов неоспорим.
Это и пожарные, сбивашие огонь на крыше, и пилоты вертолетов, которые зависали на высоте всего в 200 м над горящим четвертым блоком, сбрасывая в жерло песок, бор и свинец. Свинцовые листы, которые они подкладывали под сиденья в попытке защититься от излучения снизу, помогали мало, радиация прошивала кабины насквозь.
Не менее страшную работу выполняли шахтеры из Тулы и Донбасса. Они прокладывали 136-метровый тоннель под фундамент реактора, чтобы установить там охладительную плиту. В замкнутом пространстве, при температуре выше 50 градусов, горняки работали практически без одежды и респираторов. В шахтах Донецка и Алексина к пыли привыкли, но здесь пыль была смертельной.
Особое место в этой хронике занимают те, кого полуофициально называли «биороботами». Когда немецкая техника «Джокер» и японские радиоуправляемые роботы выходили из строя, теряя управление из-за сверхвысокого гамма-излучения, на крышу выходили люди.
Солдаты-срочники и резервисты в самодельных свинцовых фартуках бежали в зону прямой видимости реактора. У них было всего 45 секунд, чтобы поднять лопатой кусок графита или обломок ТВЭЛа и швырнуть его в провал.
За один такой выход человек получал пожизненную дозу облучения, фактически обменивая свое здоровье на секунды безопасности для остального мира. Массовый подвиг позволил обуздать стихию.
Болезненный урок
После Чернобыля была проделана работа над ошибками. На РБМК отныне поставлялось топливо с обогащением 2,8% — это обезвреживало первую чернобыльскую опасность, паровой коэффициент реактивности. Устанавливались аварийные стержни новой конструкции — они входили в активную зону не более чем за 2,5 секунды, что исключало вторую опасность — концевой эффект.
Но главный эффект «откатить» было практически невозможно.
Чернобыльская катастрофа породила фобию в отношении атомной энергетики. В Западной Европе она дала карт-бланш движению «зелёных» (в том числе политическому его крылу) — полное закрытие АЭС в Италии, Германии было по сути «эхом Чернобыля».
В СССР трагедия стала одной из главных тем перестроечной публицистики. Во время «полураспада» Советского Союза оппозиционные и сепаратистские движения разыгрывали в том числе экологическую карту.
Но вряд ли можно винить среднестатистического гражданина, который был против АЭС — ведь масштаб и последствия катастрофы были очевидны. Для атомной отрасли опыт чернобыльского «рукотворного ада» был болезненным уроком, о котором помнят и современные специалисты. Недоучет конструктивных дефектов и неспособность людей вовремя сориентироваться превращают источник «чистой» электроэнергии (нормально работающая АЭС минимально воздействует на окружающую среду) в оружие массового поражения.
