В последние годы здравомыслящим британцам приходится наблюдать не просто за очередными эксцессами «политкорректности», а за тем, как государство шаг за шагом превращает школы в площадку для экспериментов над детской психикой.

Иван Шилов ИА Регнум

На этот раз речь идёт о детях, которые только научились говорить: новые школьные правила допускают, что уже с четырёх лет ребёнок может просить обращаться к себе местоимениями, не совпадающими с его биологическим полом. То есть мальчик-четырёхлетка отчего-то решает, что он девочка и говорить про него надо «она», а взрослые всерьёз начинают рассуждать, что с этим делать.

Всё это обёрнуто в мягкие формулировки об «осторожном подходе», консультациях с родителями и врачами, но по сути — документально закрепляет саму идею: идентичность ребёнка в детсадовском возрасте признаётся чем‑то текучим, доступна пересмотру и бюрократическому оформлению. Такие «осторожные шаги» размывают биологические основания и открывают дверь к системному давлению на детей, чьи «идентичности» могут меняться быстрее, чем погода в Лондоне.

Министр образования Бриджет Филлипсон 12 февраля представила рекомендации, включённые в обязательный документ «Обеспечение безопасности детей в сфере образования» (Keeping Children Safe in Education).

На бумаге школы обязаны подходить к смене имени, местоимений или элементов одежды «с осторожностью» — школам формально запрещено навязывать детям обсуждение гендера, но предписано «реагировать на запросы учеников».

Однако ключевой перелом по сравнению с правилами 2023 года очевиден: если раньше смена местоимений в начальной школе была полностью под запретом, то теперь сама возможность «социального перехода» дошкольников признана государством легитимной, пусть и при наличии некоторых процедурных барьеров.

Официально новое руководство подаётся как ответ на рост числа «гендерно сомневающихся» детей и опирается на независимый обзор «гендерных услуг» для детей и молодёжи в Англии под руководством доктора Хилари Касс, опубликованный в апреле 2024 года.

Поводом для него стали скандалы вокруг клиники в Тавистоке, где был зафиксирован взрывной рост обращений и при этом крайне слабая — даже по британским меркам — «доказательная база» для ранних вмешательств в гендер у детей.

Тем более вопиющим выглядит тот факт, что вместо того чтобы закрыть пространство для экспериментов, правительство использует выводы обзора Касс как фон для узаконивания тех же практик.

Один из самых болезненных вопросов — опасения родителей, что школа начнёт «играть в гендер» за их спиной, меняя имя и обращение к ребёнку без согласия семьи. На словах руководство пытается этот страх погасить: мол, в подавляющем большинстве случаев семья должна быть в курсе, а решение не может приниматься школой единолично.

Одновременно ЛГБТ*‑активисты и часть правозащитных структур атакуют саму идею опоры на родителей, представляя её как угрозу. В их логике любая попытка взрослых усомниться в заявленном ребёнком гендере фактически приравнивается к насилию или дискриминации.

Это вообще исключает семью из процесса поддержки ребенка и переносит центр тяжести на школу и государство. Вместо того чтобы защищать первичную ответственность родителей, система начинает рассматривать их как подозреваемых по умолчанию — особенно если они не спешат подыгрывать очередному витку разрушительной идеологии.

Формально британские дискуссии вписываются в общеевропейский тренд: документы ЕС говорят о «гендерном равенстве», борьбе со стереотипами и создании «инклюзивной школьной среды». В одних странах это выражается в переписывании учебников и «уроках толерантности», в других — в попытках встроить в школы целые идеологические программы.

Великобритания при этом входит в небольшой круг государств, где на уровне национальной политики отдельно выделены «безопасные и поддерживающие условия» именно для ЛГБТ*‑учащихся, а не просто для всех т. н. «уязвимых групп».

На этом фоне новый британский документ выглядит уже не осторожной адаптацией европейской риторики, а её развитием: под видом «защиты меньшинств» и «борьбы с дискриминацией» создаётся процедура, которая нормализует представление о том, что пол совсем маленького ребёнка — объект гибкого администрирования, а не данность, с которой общество обязано считаться.

При этом двойственность документа делает руководство удобной мишенью для всех: правые справедливо видят в нём легализацию самой идеи смены гендера в детском возрасте, левые активисты же выказывают недовольство «полумерами».

Но за политическим шумом скрывается главное: вопрос о том, может ли четырёхлетний ребёнок объявить себя представителем другого пола и ждать от взрослых признания, больше не является абстрактным спором. Он превращён в прописанную по пунктам процедуру с участием директора, психологов и врачей. То, что ещё недавно казалось маргинальной леволиберальной повесткой, теперь встраивается в обычный управленческий цикл школы.

На уровне политических сигналов история с «гендерно сомневающимися» детьми показывает, как лейбористское руководство пытается одновременно угодить всем: и ЛГБТ*‑активистам — через признание самой возможности перехода в младшем возрасте, и адекватному «умеренному» избирателю — через риторику безопасности и «здравого смысла». И эти метания между несовместимыми взглядами на жизнь выглядят по меньшей мере нелепо.

Но куда важнее и страшнее другое — то, насколько далеко зашла институционализация «гендерной повестки» в британской политике.

В такой системе не остаётся места ни реальному доверию к семье, ни подлинной заботе о детской психике. Государство просто оформляет в инструкциях то, что по сути является отвратительным экспериментом над поколением, которое ещё даже не успело начать по‑настоящему соображать.

*Движение ЛГБТ+ признано в России экстремистским и запрещено