Парламент Франции принял закон, легализующий «помощь в уходе из жизни» — и расколовший общество.

Иван Шилов ИА Регнум

Страна, подарившая миру декларацию прав человека и лозунг «свобода, равенство и братство», оказалась на грани ожесточенной культурной войны. И аргументы, которыми перестреливаются стороны, неизбежно касаются и России. Потому что относятся скорее к христианским, общечеловеческим ценностям и базовой морали.

Французы же дают нам время тщательно обдумать проблему эвтаназии на чужих ошибках.

Их закон нынешний президент Эммануэль Макрон обещал еще в 2022-м, когда переизбирался. Для него это чуть ли не главная социальная реформа со времен легализации однополых браков — этого важнейшего инструмента разрушения традиционных устоев общества. Однако триумф, который он так жаждал, обернулся пирровой победой.

Ибо цена вопроса — раскол нации и подрыв вековых основ европейской культуры.

Левые голосовали единым фронтом, как по команде. «Непокоренная Франция» и социалисты дружно нажали кнопку «за». Их позиция проста: человек является хозяином своей смерти (по аналогии с «мое тело — мое дело» для гомосексуальной повесточки), и государство не смеет вмешиваться в его последнюю волю.

Для них эвтаназия — священный догмат личной свободы.

А вот правые — и республиканцы, и соратники Марин Ле Пен, пришли в ярость. И их гнев понятен: закон бьет по самым слабым, которые под давлением обстоятельств решат, что их жизнь слишком обременительна для родных и общества.

Противники эвтаназии напомнили и о клятве Гиппократа, и о нацистском прошлом, когда эвтаназией прикрывали массовые убийства. Католическая церковь назвала голосование «серьезным разрывом в истории страны». Но разве кого-то это остановило?

То есть тут уже не просто обсуждение юридического документа. Это нож, который вонзается в самую сердцевину человеческих отношений.

Живые матери, отцы, бабушки и дедушки теперь всегда будут испытывать чувство вины — а вдруг их существование уже слишком обременительно для потомков? Такое психологическое давление будет отравлять отношения и сеять в семьях раздор и недоверие.

Вряд ли мусульмане-мигранты, которых так боятся французские обыватели, поведут своих бабушек на убой. Для них семья — это святое, а забота о старших — долг чести.

А вот представить белого француза, который «утилизирует» престарелых родителей, чтобы не обременять свой гедонистический быт, мы можем вполне легко. Это новый жуткий общественный договор: комфорт взамен на жизнь тех, кто тебя вырастил. И если на первых порах эвтаназию будут применять лишь к безнадежным больным, то очень скоро она станет удобным инструментом для тех, кто просто устал от хлопот с пожилыми родственниками.

Культура потребления, в которой человек ценен, лишь пока он производит и тратит, логично подводит к мысли, что беспомощный старик — это бракованный товар, который пора списать.

Так начнет ломаться связь поколений. Дети увидят, как их родители избавляются от стариков, и сами вырастут с мыслью, что забота является просто возможностью, а не обязанностью. Ответственность перед близкими будет уничтожаться на корню.

Сформируется новый тип человека: самовлюбленный, бездетный, ориентированный на сытую жизнь и немедленное удовольствие.

Такому человеку не нужны ни сложные моральные дилеммы, ни духовные поиски. Ни религии, ни традиций, ни простых родственных связей — ему ничего из этого не нужно, кроме права на инъекцию как способ облегчить свое существование за счет других.

Подл закон и своими чудовищно широкими рамками. Там нет четких критериев, когда человек действительно неизлечимо болен и испытывает адские муки. Формулировки размыты до безобразия. А это означает, что довести до отчаяния можно любого.

Представьте: нерадивые дети день за днем травят старушку-мать и намекают, что ее существование для них — помеха. И вот она, сломленная, шепчет: «Не хочу так жить, сделайте мне инъекцию». И это будет вполне законно.

Разумеется, здесь никакая не помощь, а узаконенное убийство под видом гуманизма.

Не менее тревожна и позиция медицинского сообщества. Врачи, обязанные спасать жизни, теперь будут становиться палачами, чьи руки привыкают нести смерть, что противоположно врачебной миссии. Французские медики уже бьют тревогу: многие из них не готовы в таком участвовать, но закон вынудит их либо идти против совести, либо терять работу.

Нравственный раскол внутри самой профессии в перспективе может подорвать доверие ко всей системе здравоохранения. Если врач может убить, то как пациент сможет верить, что его лечат, а не готовят к уходу? Тоже облегчить работу сотрудников, которым не надо возиться и не спать по ночам.

Опросы рядовых обывателей тоже лицемерны.

На словах около 80% французов поддерживают эвтаназию. Но как только начинаешь копать и задавать уточняющие вопросы, как люди в принципе видят детали этой процедуры и готовы ли применить ее к своим близким, те впадают в ступор и меняют точку зрения на противоположную.

Конкретика убивает абстрактную романтику «легкой смерти».

Семьи, которые еще вчера были оплотом любви, превратятся в поле битвы за наследство. Некоторые индивидуумы даже начнут заранее прикидывать, когда и как они смогут уговорить поднадоевших «предков» отойти в мир иной. Эволюция гуманизма выродится в обязанность умереть, чтобы не быть обузой.

И нам, живущим в России, об этом стоит задуматься. Франция всегда задавала тон в «прогрессивных» реформах. Теперь же она рискует стать полигоном для эксперимента, последствия которого могут оказаться куда страшнее, чем ожидают его сторонники и инициаторы.

Мы же всегда брали пример с Запада — начиная с Петра и до наших дней. И 49% опрошенных россиян в 2024 году уже сказали «да» эвтаназии. Но какой выбор сделаем мы, если придется?

Будет ли это завоеванием прогресса или началом заката цивилизации, где смерть становится просто услугой, а старая мать — лишним грузом?

Боюсь, если мы пойдем по этому пути, то закроем последнюю дверь, за которой еще оставались совесть и милосердие.