Посещение Тегерана заместителем министра иностранных дел Норвегии Андреасом Кравиком с делегацией обнажило скрытую стратегию политики скандинавского королевства на Ближнем Востоке — оставаться в тени до удобного момента.

ИА Регнум
Аббас Аракчи и Андреас Кравик

Встреча Кравика с министром иностранных дел Ирана Аббасом Аракчи прошла в рамках первого визита западного политика в охваченную войной страну с момента начала конфликта. А неделей ранее норвежские дипломаты зондировали почву в Пакистане и Омане.

Чего добились?

Переговоры охватывали весь спектр противоречий между Ираном и западным миром.

Центральной темой стал Ормузский пролив — важнейшая артерия, через которую в мирное время проходило около 20% мировых поставок нефти и газа. С февраля он фактически закрыт для международного судоходства. По имеющимся данным, около 25 норвежских судов остаются заблокированными в проливе. Иран и Оман выдвинули требования о плате за проход через эти воды.

По мнению норвежцев, Исламская Республика не может контролировать Ормузский пролив способом, противоречащим принципам морского права. И, по словам Кравика, иранцы с этим якобы согласились.

Норвегия заявила о готовности содействовать процессу по трем направлениям: укрепление дипломатии, консультации по морской безопасности и поддержка экологической защиты. Осло при этом не претендует на роль официального посредника — министр иностранных дел Эспен Барт Эйде специально подчеркнул, что Норвегия «не имеет формальной роли в переговорах», но старается «содействовать решениям там, где это возможно».

Впечатления Кравика от визита оказались смешанными. Он констатировал, что обе стороны в принципе хотят соглашения, однако жесткий отказ Дональда Трампа от последнего иранского предложения нанес переговорному процессу серьезный урон.

По словам норвежского дипломата, иранцы «испытывают разочарование», но позитивным сигналом остается то, что стороны продолжают диалог через Пакистан. Также важно, что и Тегеран, и Вашингтон уже представили себя победителями в войне — это, по оценке Кравика, облегчает обеим сторонам внутриполитическую «продажу» возможного мирного соглашения.

И все же он не стал скрывать главного вывода: Иран не отступит. «Совершенно очевидно, что они не готовы идти на компромисс любой ценой. Если США выберут войну, иранцы говорят, что готовы к войне — и я думаю, что так оно и есть», — заявил Кравик.

Тихий выход из тени

Активность Осло на ближневосточном направлении выглядит тем более примечательно, что в ходе обеих предшествующих иранских кампаний Норвегия предпочитала оставаться на дистанции.

Страна наблюдала, осуждала риторику сторон, но в прямые переговорные процессы не вступала. Теперь же, когда ситуация достигла критической точки, Осло резко активизировался: сначала норвежские дипломаты «обрабатывали» половину региона — Пакистан, Оман, страны Залива, — а затем Кравик прилетел в Тегеран.

Подобная логика «позднего входа» вполне вписывается в норвежскую дипломатическую традицию. Норвегия часто проявляет себя не в начале конфликта, а на той стадии, когда стороны уже устали воевать, но еще не готовы говорить с противником напрямую.

Именно так разворачивались секретные переговоры, приведшие к подписанию соглашений «Осло» в сентябре 1993 года — возможно, самому известному дипломатическому достижению Норвегии. Тогда удалось организовать канал связи между Израилем и Организацией освобождения Палестины, после того как переговоры при посредничестве США зашли в тупик.

Принципиальная ставка делалась на конфиденциальность процесса, неформальную атмосферу и то, что маленькая страна, сравнительно не обремененная геополитическими обязательствами крупных держав, может быть принята обеими сторонами как относительно беспристрастный посредник.

Внутренний фактор

Впрочем, было бы наивно объяснять иранский разворот Осло исключительно «дипломатическим инстинктом» и пацифистским альтруизмом.

По ходу войны внутри страны накапливалось давление гражданского общества. С началом операции против Ирана норвежские общественные организации с нарастающей интенсивностью требуют от правительства отчета за то, что они называют «соучастием в преступлениях Израиля». В первую очередь — через сохранение военно-технического сотрудничества с США.

Активность на иранском дипломатическом направлении позволяет правительству демонстрировать внутренней аудитории, что страна не является молчаливым союзником США, а имеет самостоятельную повестку.

Есть у норвежцев и свои хитрости. Правительство Рабочей партии под руководством Йонаса Гар Стёре последовательно критиковало удары США и Израиля по Ирану, называя их нарушением международного права. И одновременно Осло осудил иранские удары по гражданской инфраструктуре соседних государств.

Эта «двойная критика» — типичный норвежский подход — позволяет сохранить доступ к обеим сторонам конфликта. Но она же требует активных демонстративных действий, чтобы не остаться на уровне формальной риторики. Визит Кравика — именно такое действие.

Энергетическое измерение

Кроме того, за дипломатической активностью Норвегии стоит и менее декларируемый, но вполне осязаемый экономический расчет.

Закрытие Ормузского пролива спровоцировало глобальный энергетический шок: цена нефти поднялась выше 100 долларов за баррель, природный газ подорожал более чем на 80%. В этой ситуации Норвегия — крупнейший поставщик природного газа в Европу, обеспечивающий около 30% европейского газового импорта — оказалась в исключительно выгодном положении, и с началом иранской войны ее роль единственного бесперебойного трубопроводного поставщика на континенте только возросла.

Скандинавская страна оказывается одной из немногих западных экономик, которую война скорее обогащает, чем разоряет — по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Вместе с тем Ормузский кризис — универсальная и очень удобная модель для того, чтобы обосновать перед собственными гражданами особенности текущей политики. По примеру того, как так называемая «российская угроза» служит оправданием рекордных оборонных расходов, войной с Ираном объясняют инфляцию, рост цен на топливо и ужесточение бюджетной политики.

Стёре в интервью Aftenposten прямо предупредил соотечественников: ситуация серьезная, скорого завершения войны он не видит. «Норвежцы должны быть готовы жить с последствиями этой ситуации на протяжении длительного времени», — заявил премьер-министр.

Противоречивая энергетическая конъюнктура придает дипломатическим усилиям Осло своеобразную амбивалентность: с одной стороны, там заинтересованы в мире ради стабильности глобальной экономики, с другой — война пополняет норвежский суверенный фонд, финансируя в том числе оборонные нужды страны.

Оружейный вопрос

Пожалуй, самый острый и наименее обсуждаемый аспект норвежской позиции касается оружейного экспорта. В марте 2026 года Швейцария заморозила выдачу лицензий на экспорт вооружений в США, сославшись на принцип нейтралитета. Норвегия на аналогичный шаг не пошла.

Заместитель главы МИД Эйвинд Вад Петтерссон обосновал это тем, что «экспорт оборонной продукции странам НАТО основан на долгосрочном сотрудничестве в сфере внешней политики и безопасности», и что «жизнеспособная оборонная промышленность предполагает экспорт и взаимодействие с союзниками».

Формальная база для иного решения у Норвегии есть. Постановление стортинга (парламента) 1959 года запрещает экспорт оружия в страны, находящиеся в состоянии войны или под ее угрозой, если только речь не идет о законной оборонительной войне.

Однако правительство не квалифицировало американскую операцию против Ирана как таковую — что логично вытекало из позиции Стёре, назвавшего удары нарушением международного права. Тем не менее экспорт продолжается.

Эти коллизии — заморозка поставок Израилю при сохранении экспорта США, критика американских ударов при нежелании прерывать военно-техническое сотрудничество, дипломатические усилия ради мира при параллельном производстве ракет, которые, возможно, применяются в войне, — наиболее точно характеризуют ту двусмысленность, в которой пребывает сегодня норвежская политика.

Без иллюзий

Дипломатический визит норвежцев в Тегеран не принесет немедленного результата — и, по всей видимости, не мог принести. Но сам факт прямого контакта с иранским руководством имеет самостоятельную ценность — потому что он единственный в своем роде.

Кравик вывез из Тегерана главное: ощущение реальности пределов допустимого для иранцев, которые считают себя сильной стороной. И данные американской разведки, просочившиеся в The New York Times и Washington Post, свидетельствуют, что большая часть иранских ракет и пусковых установок уцелела.

Это означает, что ставка исключительно на военное давление не сработает — и что переговорный путь, сколь бы тернистым он ни был, остается единственной рабочей альтернативой.

Норвежцам остается принять предостережение собственного премьера: всё это быстро не закончится. Последствия будут ощущаться долго — в ценах на энергоносители, в нарушенных цепочках поставок, в перекраивании морских маршрутов, в миграционных волнах, которые, по опасению Стёре, могут спровоцировать продовольственный кризис.

Норвегия, находясь вне зоны прямого конфликта, располагая энергетическими богатствами и некоторой дипломатической репутацией, может повлиять на происходящее. Только вот вопрос в том, хватит ли ее лидерам политической воли использовать доступные инструменты последовательно — а не только когда это им выгодно.